– Не поняла…

– Тмутараканский болван.

Толик, почувствовавший, что его обсуждают, расплылся в идиотской улыбке.

– Вот видишь, – подвела черту Серафима.

Завидовала она ей, что ли? Сиреневые с яркой проседью космы выглядели чудовищно. Малиновые румяна на щеках – как у клоуна в цирке. Тоже – тридцать четыре года, без мужа, зато с ребенком. Половина женщин в Санкт-Петербурге пребывает в таком состоянии. Точно болезнь какая-то, и как лечить – непонятно.

Толик же был по крайней мере надежен. Предполагалось, что летом, когда квартира Ларисы освободится, она его пригласит. Сам он, взрослый здоровенный мужик, до сих пор жил с матерью. Привести туда женщину, даже будущую жену, было нельзя.

– Мама не примет этого, – с досадой говорил он. – Пойми, она другой человек, из другого времени. Ей невозможно ничего объяснить.

– А ты пробовал? – с сомнением спрашивала Лариса.

– Много раз.

– Ну и что?

Толик лишь безнадежно махал рукой.

Теперь он тоже позванивал, к счастью, не на работу, а только домой, и пока еще не слишком настойчиво, но все-таки очевидно интересовался, куда это она вдруг запропастилась, когда лето наконец наступило, где она пребывает целыми днями, если Кухтик уже две недели, как в лагере, и почему так упорно откладывается то, чего ждали с зимы, и что лично ему казалось давно решенным.

– Мы же с тобой договаривались? – неизменно напоминал он в начале или в конце разговора. – Или мы с тобой все-таки не договаривались? Если мы с тобой не договаривались, так и скажи…

Тон его становился все более нервным.

А Ларисе почему-то припоминались промокшие ноги, стиснутые креплениями, боль в лодыжках, отсыревшие варежки с въевшимися в шерсть ледяными кожурками, утомительная снежность полей, где человеческие фигуры выглядели излишними, холод неба, бледные солнечные сполохи, искрящиеся на склонах, и посвистывающий, как паровоз, мужчина, вспарывающий целину острыми концами лыж.