Казалось, что он так и уйдет, не оглядываясь, за горизонт. Толик утомлял ее своей неиссякаемой жизнерадостностью. Ларисе, если честно, было с ним скучновато. В этом смысле Георг занимал гораздо более выгодные позиции: ничего от нее не требовал и не считал, что ему здесь что-то обещано. Лариса даже на первых порах пугалась, что вот он возьмет, например, и никогда больше не позвонит. Ни его адреса, ни телефона она не знала. Если исчезнет, значит, уже – никаких вариантов. И потому она буквально подскакивала теперь каждый раз, когда старенький аппарат в их отделе испускал загробные хрипы. У нее при каждом таком звонке холодело в груди.

Серафима однажды сказала с внезапной досадой:

– У тебя голос меняется, когда ты с ним разговариваешь. Ларка, смотри…

– А что смотреть?

– Кинет.

Она сморщила пористый крупный нос.

– Ну и пусть кинет, – Лариса с демонстративной беспечностью пожала плечами. – Начихать. Да ладно, Фима, не переживай. В конце концов, что я такого теряю?

И видя, как Серафима уткнулась сиреневыми своими лохмами в клавиатуру, торопливо добавила, почему-то чувствуя себя виноватой:

– Ну я пока еще сама ничего не знаю. Ну что ты, Фима? Там видно будет…

Беспечность ее, конечно, была наигранной. Просто ей не доводилось раньше общаться с такими людьми, как Георг. Складывалось впечатление, что он знает – все. Зашла как-то речь об истории Франции: битва при Кресси состоялась, оказывается, в 1346 году, битва при Азенкуре, когда французы были разбиты, в октябре 1415-го, в 1431 Жанну д’Арк сожгли в Руане по обвинению в колдовстве, реабилитирована процессом 1456 года, в начале двадцатого века причислена к лику святых. Церкви герои не требуются, церкви нужны только мученики. Для Франции, кстати говоря, это вообще характерно. Еще Меровинги (была такая династия) соединили беспечность галлов и ярость германских племен. Экзальтированность, которая при этом возникла, обрела форму государственного романтизма. Отсюда – безудержная экспансия наполеоновских завоеваний.